Jan. 15th, 2017

kassandra_1984: (Default)
«Газета — не только коллективный
пропагандист и коллективный агитатор,
но также и коллективный организатор.»
В.И. Ленин

Тексты бывают разные: есть познавательные (типа учебника или научной статьи), есть сопереживательные (художественные), есть манипулятивные (реклама или публикации в газете «Правда»). Причем, один и тот же текст может быть прочтен по-разному, например, статью из газеты «Правда» можно использовать как познавательную — для выявления техники манипуляции или истинных намерений авторов — а научную статью с изложением новой гениальной теории — как импульс для сопереживания. Но есть на свете строго ограниченное количество текстов, имеющих, кроме вышеизложенных, еще одну очень важную область применения. Я имею в виду те из них, что именуются обыкновенно «священными», а на жаргоне социологов «культовыми».

С одной стороны они — тексты, так что не возбраняется сопереживать эротическим приключениям героев «Песни песней», разбираться, какую политическую линию гнул пророк Йермиягу, или спорить о смысле глагольных форм энного века до нашей эры. С другой — написаны они были все-таки не для этого. И чем больше слежу я за соответствующими дискуссиями, тем больше убеждаюсь, что люди, незнакомые с вопросом, честно пытаются рассматривать эти тексты как информативные (типа — в шесть дней мир был сотворен, а кто в это не верит — не из нашего инкубатора!) или манипулятивные (написано, что вся земля наша — ну так и нечего мудрить!). И в результате либо с энтузиазмом соглашаются, что дважды два — стеариновая свечка, либо столь же темпераментно приводят геолого-палеонтологические доказательства истинного возраста земли. А те, кто в курсе, честно пытаются объяснить, что не в этом дело, но, за отсутствием соответствующей терминологии, всякий раз терпят неудачу.

Почему их писали

«Я подумал: мы в пахаре
Чтим целину,
В воине —
Страх врагам,
Дипломат свою
Представляет страну,
Я представляю
Орган!»
М. Анчаров

Вопрос этот многослоен как луковица. На момент возникновения текста как текста, т.е. момент письменной фиксации, ответ прост: по госзаказу. Книжник Эзра отчитывался перед персидской властью, отцы церкви — перед византийским императором, а рабби Йегуда Анасси готовил документацию для будущего восстановления еврейской государственности.

Да, но… те, что записывали, никоим образом не считали и не называли себя авторами. Они были редакторами, собирателями, составителями, и если даже случалось соавторами становиться, никогда не сознавались в этом открыто. Нет-нет, я имею в виду вовсе не утверждение, что текст в готовом виде с неба свалился, куда скромнее — вот ведь и братья Гримм не претендовали на авторство изданных ими сказок — просто указание на факт, что текст прежде существовал в виде устного предания.

Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно, а если некоторые тексты передаются веками из уст в уста, значит есть в них какая-то информация, важная для рассказчиков и слушателей, и в случае священных текстов понятно, какая: Необходимый каждому человеку материал для построения своей, как сегодня говорят, «идентичности». Кто я? Кто мне свой, кто чужой, кто друг, а кто враг, как в каких обстоятельствах поступать надлежит, что такое хорошо и что такое плохо. Разумеется, тексты — далеко не единственный (возможно, даже и не главный) канал передачи этой информации, но они важны, чтобы ее систематизировать, охватить разумом, уложить в голове.

Необходимой и важнейшей частью такой информации является картина мира — чтобы правильно в нем ориентироваться, обитающие в нем божества — чтобы наладить с ними отношения, происхождение вселенной и человечества, а также родного сообщества (в первобытных текстах человечество и племя совпадают, а в преданиях непервобытных ставится уже и вопрос о взаимоотношениях с иными-прочими народами и племенами) — чтобы понять, какая сила — главная движущая на белом свете. Но и это еще не все.

Как вы думаете, почему у многих народов (в частности, у наших предков) долгие годы существовал однозначный запрет на письменную фиксацию т.н. «Устной Торы»?

Почему их НЕ писали

«Если Бога нет, то какой
же я после того капитан?»
Ф. Достоевский

Картина мира в голове человека не может меняться по три раза на дню — от этого он либо станет циником, либо сойдет с ума, либо схватит топор и кинется кого-то убивать, чтобы самому себе доказать, что он человек, а не тварь дрожащая.

Картина мира в голове человека не может оставаться неизменной — невозможно отключить его потребность в познании окружающего мира, да если бы и можно, это было бы очень опасно, ибо грозит потерей ориентации, слепотой старого Фауста, который уверен, что воплощается грандиозный мелиоративный проект, тогда как на самом деле это роют ему могилу.

Итак: картина должна быть динамичной, но динамичность должна быть скрытой — именно это и обеспечивает передача устного предания. Один и тот же текст во многих пересказах неизбежно варьируется (это, например, подтвердит вам любой, кто мало-мальски знаком с историей бардовской песни). Рассказчик вносит изменения, но не осознает этого (как минимум, не осознает их значения) ни он сам, ни его слушатели.

Отсюда понятно, что запрет на запись — правило мудрое, и если от этого принципа приходится временами отказываться (государственная необходимость!), то надо найти способ, нейтрализовать вредные последствия. И такой способ действительно был найден. Называется он «толкование».

Написано А, а ты читай В

«“В начале было Слово”. С первых строк
Загадка. Так ли понял я намек?
Ведь я так высоко не ставлю слова,
Чтоб думать, что оно всему основа.
“В начале мысль была”. Вот перевод.
Он ближе этот стих передает.
Подумаю, однако, чтобы сразу
Не погубить работы первой фразой.
Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?
“Была в начале сила”. Вот в чем суть.
Но после небольшого колебанья
Я отклоняю это толкованье.
Я был опять, как вижу, с толку сбит:
“В начале было дело”, — стих гласит.»
Й.-В. Гете

Понятно, почему для Фауста в начале всего должно оказаться дело, но столь же ясно, что как Гете, так и его герой прекрасно знали и текст, из которого взята комментируемая цитата, и контекст — как в евангелии от Иоанна, так и в истории общественной мысли соответствующего места и времени. Хоть поверьте, хоть проверьте, но исходя из всей этой информации перевести «логос» как «дело» никак невозможно. Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Да, невозможно — для ТОГО места и времени, но Гете и его герой живут совсем в ДРУГОМ. И вопросы у них другие, и ответы прежние уже не подойдут. Так зачем же им, в таком случае, за старые тексты цепляться, почему не поставить вопрос как есть и не дать на него ответ без ссылки на цитаты, что ничего не прибавят и не убавят?

Вспомним еще раз бардовские песни, вернее, одну, но очень популярную: «Над Канадой небо синее». Во время очередного пароксизма «культурной революции» в Китае появилась (и мгновенно распространилась) в Москве такая пародия:

Над Китаем небо синее,
Меж знамен вожди косые.
Так похоже на Россию,
Слава Богу — не Россия.

Никакого отношения ни к Канаде, ни к Городницкому, тема совсем другая … Чего же ради автор (А.Б. Раскин) отталкивается от этого текста?

А вот именно потому, что текст не просто широко известен, но и любим, и многими воспринимается как выражение какой-то части своего «я». Благодаря ему пародия и распространится, и запомнится гораздо быстрее. К тому же внутренняя структура оригинального текста, его «матрица», которая незамедлительно всплывет перед мысленным взором слушателя, «достраивает» пародию, расширяя ее воздействие. В нашем случае комический эффект от «Слава Богу — не Россия» возникает благодаря противопоставлению сожалению, что «не Россия» в тексте оригинала.

Так вот, Гете выдает свое толкование не потому, что не понимает Иоанна, как Раскин не потому про Китай пишет, что Городницкого не слыхал, а потому что оригинальный текст послужит ему «паровозиком» для продвижения собственной мысли. Это — прием общеизвестный, общепризнанный, не нарушает он ни прав оригинального автора, ни вообще правил игры.

Так работает любой нормальный, грамотный толкователь всех времен и народов, а если бы не так, то древние тексты давно бы из употребления вышли. Развитие любой культуры есть процесс опоры на прежнее, пусть даже где-то как-то критическое отрицание, но и развитие путем отрицания все-таки своей традиции, а не другой.

Чему нас учат тексты?

«Едва я миг отдельный возвеличу,
Вскричав: «Мгновение, повремени!» —
Все кончено, и я твоя добыча,
И мне спасенья нет из западни.»
Й.-В. Гете

Да ничему они на самом деле не учат, кроме того, что есть в истории разные ситуации, вызывающие разные вопросы, и давались на них ответы разные, с разногласиями вплоть до гражданской войны. Нет большей глупости, чем с важным видом заявлять: «ТАНАХ учит нас…», потому что в том же ТАНАХе можно через пару страниц найти утверждение совершенно противоположное (и, кстати, не менее правильное — только в другом контексте). Нет, ссылка на подходящую цитату никоим образом не является гарантией правильности утверждения как такового, но…

Она является маркером дискуссии в определенной традиции, определенном культурном поле, декларацией о намерении строить и укреплять сообщество, а отнюдь не разваливать его. Возможно, даже с претензией — сделать свое толкование общепринятым и выйти на позицию элиты. Это может удаться, как удалось каббалистам в иудаизме, может и не удаться, как Маркиону и его последователям в христианстве, может вызвать раскол, как в свое время вызвал Лютер. Но раскол еще не самое страшное.

Самое страшное — это претензия элиты «остановить мгновенье», объявить толкование, бывшее в свое время и в своем месте вполне адекватным и полезным, единственно верным и единственно допустимым во всяком месте и на все времена. Характерный пример — дискуссия о «творении».

Исходный текст, находящийся в начале книги «Берешит» («Бытие»), никаких указаний на «техническую» сторону процесса (как, какими методами и в каком порядке) не содержит вообще. Непосредственно за ним следует другое описание того же процесса в другом порядке и другими методами, и никого это не шокирует, т.е. интуитивно ясно, что авторы не пытаются выступать в роли свидетелей-очевидцев. Им важно, например, подчеркнуть авторство ЕДИНОГО, отвергнуть распространенное у соседних народов обожествление светил и стихий, а первый текст, говорят, и вовсе литургический — воспевает величие Творца, на большее не претендуя.

Проблема возникла, когда вместо евреев, которым до сравнительно недавнего времени естественные науки вообще были по барабану, разбираться с текстом начали люди эллинистической культуры, для которых эти вопросы были важными. И отцы церкви, полагая, что процесс творения все равно уже не проверишь, постановили, дабы не заморачиваться по пустякам, что все было в точности так, как описано в «Бытии I».

А полторы тысячи лет спустя нашлись такие, что проверили… Ну, так и что? Евреи из положения вышли просто, предложив рассматривать два разных описания как сделанное одно — с божественной, а другое — с человеческой точки зрения, христиане могли бы, например, сослаться на «Послание Петра»:

«Одно то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день».

Увы, церковное начальство, оказавшееся и в без того нелегкой исторической ситуации, отреагировало крайне нервно, выдав на-гора что-то вроде: «А вот плевали мы на геологию вашу! Будешь верить, как мной предписано, потому что Я ТАК ХОЧУ!» Это была ошибка. Стремясь во что бы то ни стало отстоять свой авторитет толкователей, они его потеряли, причем, уже навсегда. Когда паства начинает воспринимать поучения пастырей как чудачество капризных детишек, т.е., в лучшем случае, снисходительно, распад сообщества — дело времени, весьма недолгого в историческом масштабе.

Ведь среднестатистический католик (а также протестант, при всех словесных выкрутасах насчет «Писания превыше всего») с Библией как таковой обычно не сталкивался — его духовной пищей были сегодняшние толкования древних текстов, и если они оказывались на грани шизофрении, то и тексты, лежащие в основе всей его культурной традиции, автоматически отвергал.

Возможно, утрата культуры толкования не причина, но всего лишь симптом распада сообщества, но в нашем случае это большой роли не играет, ибо идут они всегда рука об руку, и если уж симптом появился, добра не жди. Именно поэтому такую тревогу вызывают

толкования современной западной (включая Израиль) элиты на «священные тексты» эпохи Просвещения, типа распространения «прав человека» на террористов, белых медведей и бройлеров с птицефермы. Опасность такого процесса трудно переоценить — прежде всего, конечно, для Израиля, но и для Запада в целом. Не потому что кто-нибудь поверит в этот абсурд, а потому что не останется общих ориентиров, которым можно верить, т.е. под угрозой окажется сама основа сотрудничества.

Так для чего ж они нужны?

«Когда вы смотрите на радугу или на северное сияние, — вы их тоже ругаете? Ну, например, за то, что радугой нельзя нарубить мяса для котлет, а северное сияние никак не пришить вашей жене на юбку? Или, может быть, вы их ругаете вместе и сразу за полное равнодушие к положению трудящихся классов Швейцарии?»
В. Маяковский

Священные тексты всех времен и народов могут содержать интересную информацию о строении вселенной, исторических событиях и рецептах борща с капустой. Но могут и не содержать, или содержать сведения ошибочные, устаревшие, это ничего не меняет. Они могут использоваться для изучения языка, на котором написаны, но важны они далеко не только для лингвистов.

Эти тексты — культурный код, канва, по которой общество снова и снова вышивает свою постоянно меняющуюся, но сохраняющую преемственность картину мира, поддерживая общий язык даже когда вусмерть разругивается — по крайней мере, имеет место реальный спор, а не недоразумение.

Священные или, как говорят социологи, «культовые» тексты — неотъемлемая часть мировоззрения любого сообщества. Они живут и умирают вместе с ним.
kassandra_1984: (Default)
Бессильное государство. Болезненные открытия

15 января, 18:29

Титус Гебель
Перевод с немецкого Эллы Грайфер

Мне очень понравились первые пять открытий, т.е. описание ситуации как таковой. Открытие шестое — предлагаемый выход — не столь бесспорно, но… судить читателю:

Граждане Германии должны покупать электромобили, бросать курить, есть меньше мяса, приспосабливаться к мигрантам, голосовать за правильные партии, считать гетеросексуальность «социальным конструктом». Бояться им надлежит изменений климата, атомной энергетики и фрекинга для добычи углеводородов, ни в коем случае не исламизации или массовой иммиграции. Не допускать расизма и сексизма, за исключением того, что направлен против белых мужчин.

Они должны своевременно прописываться по месту жительства, оружия в доме не держать, детей воспитывать в духе критики капитализма, экологического и гендерного прогресса, дома строить по энергосберегающей технологии, мусор сортировать, и наконец, непременно доносить на всякого, кто высказывает неправильные мнения.

А правительство, со своей стороны, разъясняет им, что безопасность не является естественным правом человека и надо ежедневно по новой согласовывать правила общежития. Преступный мир многих мегаполисов контролируют восточные кланы, рецидивистов не депортируют из страны. Не вызывают уже удивления рассказы про запугивание свидетелей, полицейских и даже судей. Квартирные и прочие кражи, грабеж на улицах, нанесение телесных повреждений, сексуальное насилие остаются зачастую совершенно безнаказанными — дело сразу же закрывают или виновные отделываются незначительными условными сроками. Зато свободное высказывание своего мнения — оно же «подстрекательство» — вполне может привести больше, чем на год в тюрьму, и совсем не условно. В тюрьму можно попасть даже за неуплату налога на телевидение, а уж прочие налоги…

Судьбоносные решения вроде закрытия атомных электростанций, покрытия долгов других членов ЕС, безоговорочного открытия границ мигрантам правительство принимает, не спросясь у парламента и вопреки всем действующим законам. Судебные постановления, неблагоприятные для экономической политики государства, попросту отменяются указом о «неприменении». Архаичное, абсолютистское учение ислама объявлено «принадлежащим к Германии», так что для его последователей отменяются запреты на многоженство, на жестокий убой скота, им дозволяется нарушение физической неприкосновенности детей (обрезание) и вступление в брак до совершеннолетия.

Зато Германия нынче в группе лидеров по налогам и поборам, а также по стоимости электроэнергии. Долгов у нее 2000 миллиардов евро и из всех стран еврозоны — самый низкий бюджет на семью и самая низкая (в процентном отношении) перспектива размера пенсий. В данный момент она стала ареной намеренно организованной массовой иммиграции… прямиком в системы социального обеспечения. По правительственным данным только в ближайшие 5 лет это обойдется нам в 100 миллиардов Евро.

Как же это могло произойти? Если мы ищем серьезный ответ на этот вопрос, намечаем исходные пункты для решения проблемы, придется поставить под сомнение то, что было нашим убеждением в течении многих лет. Ведь те же тенденции прослеживаются и в прочих Западных государствах, что само по себе опровергает мнение о «роли личности» в нашей истории. Нет, перевыборами и сменой правительства проблему не решить.

Подозреваю, что мои выводы не всем понравятся. Открытия могут оказаться болезненными, но утешу вас тем, что даже если вы не согласитесь с пятью первыми, для решения и шестого будет довольно.

Открытие первое: Никакого объективного «общего блага» в природе не существует.

Сегодня на Западе повсюду возникают движения за ликвидацию хотя бы некоторых из вышеописанных опасных тенденций. Но даже если удастся действительно коренным образом изменить политику, не окажется ли это просто заменой одной системы опеки на другую? Вот вам банальный, но весьма наглядный пример: со съезда партии «Альтернатива для Германии» поступило сообщение, что ее председательница Фрауке Петри добилась включения в программу субсидирования городского оркестра, который она считает носителем культурных ценностей. Иными словами, 95% населения, которые на концерты не ходят, должны оплачивать культурные развлечения 5% ценителей, потому что это нравится госпоже Петри. Вот тут-то и кроется основная проблема, которую демократическим голосованием не решить. Начинается все, вроде бы, с пустяков вроде поддержки культуры. А кончается предписыванием гражданину, что положить на тарелку, какого придерживаться мнения и как воспитывать детей.

То и другое оправдывают разговорами о справедливости и «общем благе», как если бы, это были некие объективные ценности. Но на самом-то деле это вовсе не так.

Все люди разные, ценности у каждого свои, различны и ситуации, с которыми сталкивает их жизнь. Что скажете вы по поводу рок-музыканта, внесшего в свое время немалый вклад в развитие музыкальной культуры, но давно уже пережившего зенит своей славы? Почему бы и его концерты не оплачивать из казны?

Или: закон о минимальной зарплате служит, вроде бы, интересам малооплачиваемых, но… увеличивает среди них безработицу. Так, может, ради общего блага отменить этот «минимум»?

Или: Атомная энергия — чистый и недорогой способ получения электричества. Так, возможно, общему благу скорее соответствует ее использование, чем запрет из страха перед авариями? Ответ, как это часто бывает, определяется воззрениями отвечающего. Как, впрочем, и в прочих областях, где идет речь об «общем благе».

Первый болезненный вывод: ни «общее благо, ни «справедливость» невозможно определить объективно. Мы живем в обществе плюралистичном, допускающем различия в морали и системах ценностей.

Открытие второе: «Социальное государство» — тупиковый путь.

Социальное государство многим представляется необходимейшим достижением современности. Оно защищает нас от голода, болезней и нищеты, обеспечивая каждому достойное существование. Такие цели ничего, кроме уважения, вызвать не могут, но… в самом ли деле социальное государство способствует их достижению? Напротив, оно ведет к краху, превращает граждан в несамостоятельных «подопечных», стимулирует асоциальное поведение. В конечном итоге, оно усугубляет зло, с которым собиралось бороться.

В конструкции социального государства имеется множество дефектов. Главный функциональный недостаток — сильный соблазн добывания личных преимуществ. Политики, администраторы и получатели благ в равной мере подвержены опасности коррупции и злоупотреблений. Это та самая ловушка, которой не избегнет никакое коллективное хозяйство. В социальном государстве неизбежно возникают группы интересов, требующие перераспределения, т.е., на самом деле, беззакония, ибо перераспределение есть не что иное как присвоение плодов чужого труда. В результате идет нескончаемая борьба за передел пирога, вызывающая недовольство и подрывающая общественное согласие. Не существует никакого общепризнанного закона, позволяющего двум людям отбирать имущество третьего. Никакая личная неудача или неспособность не дает никому права эксплуатировать других.

Защитники социального государства возразят, что иначе невозможно добиться ни «солидарности», ни «социальной справедливости». Но много ли стоит «солидарность» под угрозой насилия? А «социальную справедливость» определить вообще невозможно — это просто боевой клич, под которым каждый понимает свое (см. вывод первый). Что именно дает человеку право жить за счет другого и какой судья уполномочен это решать?

Второй болезненный вывод: Социальное государство — тупиковый путь. Не может быть права жить за чужой счет. Любая система, позволяющая на законном основании обирать других, какими бы рассуждениями она ни оправдывала это, в конечном итоге не обеспечит гражданам мирного и упорядоченного сосуществования.

Открытие третье: Демократия — не венец истории.

Для большинства людей демократия была и остается самым вожделенным политическим строем. А ведь уже Аристотель понимал, что демократия со временем всегда вырождается в деспотизм. Если мы хотим развиваться дальше, то и к демократии подходить следует критически.

Основная проблема демократии — будь она прямой или представительной — разрыв между ответственностью и властью. Сколь бы катастрофическими ни оказались последствия решений демократически избранного правителя, кроме переизбрания с уходом на соответствующую пенсию ему ничего не грозит, так что ему за резон, принимать разумные решения на долгосрочную перспективу? Куда выгоднее на деньги налогоплательщиков голоса избирателей покупать. А уж на референдуме каждый может без всяких последствий для себя лично проголосовать за самую идиотскую идею, что в миллиарды обойдется всем, включая тех, кто голосовал против.

Именно этот разрыв между властью и ответственностью не позволяет демократически управлять предприятием, ибо ведет неизбежно к краху. А почему? А потому что человек по природе своей стремится, «чтоб побольше взять и поменьше дать». С точки зрения эволюции это полезно, ибо побуждает нас постоянно искать наименее трудоемкие пути к достижению цели. Но в политической демократии это создает проблему: Государственная монополия на насилие позволяет обещать гражданам какие-то пряники даром. Это звучит привлекательно: усилий не требуется, а результат будет. Сюда относятся не только случаи открытого подкупа избирателей — типа пособий на детей, бесплатного здравоохранения или, в последнее время, «обеспечения минимального дохода» — но и распоряжения, служащие интересам определенной группы — например, запрет на увольнения.

Все эти недолговечные преимущества, модные веяния, обещания всякой дармовщинки и пр. большинство принимает с энтузиазмом. Конечно, кому-то в конце концов приходится расплачиваться, но важнейшим достижением политики является как раз маскировка этих взаимосвязей. Теоретически эту проблему можно решить, апеллируя к разуму, проводя разъяснительную работу, но на практике побеждает принцип «побольше взять — поменьше дать», и политика, выступающего за уменьшение халявы, рано или поздно переизберут.

Все больше разных общественных групп учатся использовать государственную власть в своих интересах. Не хозяйственная деятельность, а государство становится основным источником повышения уровня жизни. Все меньше людей заняты в производственном секторе, все интенсивнее становится борьба за перераспределение. В конце концов, у государства кончаются деньги и возникший кризис приводит к радикальным реформам или даже смене системы. Игра заходит на новый круг.

Из 82 миллионов жителей современной Германии лишь около 15 миллионов создают реальные ценности, т.е. ни прямо, ни косвенно не финансируются государством. Даже если бы вся эта группа голосовала одинаково, решающего влияния на состав правительства при 60-ти миллионах избирателей она не окажет.

Третий болезненный вывод: Демократия неизбежно приводит к кризису системы, когда государство использует свою монополию на насилие ради каких-либо политических целей, кроме защиты жизни и имущества своих граждан. Но именно этого требует демократическое большинство.

Открытие четвертое: Политика — проблема, а не решение.

Государственная монополия на насилие — это рамка, внутри которой люди мирно взаимодействуют, обмениваясь товарами и услугами. Твердые, надежные правила обеспечивают возможность жизни и рядом, и вместе, для большого количества людей. Это прекрасно работает, пока государство ограничивается защитой жизни и собственности граждан, не вмешиваясь в прочие дела.

Это — не новое открытие, мы находим его уже у Джона Локка, Вильгельма Гумбольдта или Людвига фон Мизеса. И даже у Людвига Эрхарда, по словам которого проблемы начинаются, когда государство перестает быть арбитром и само становится игроком. К сожалению, эту истину систематически игнорируют, очень уж соблазнительно подключать политику для решения собственных проблем.

Но ведь политика есть не что иное как навязывание всем прочим своего мировоззрения. А люди-то все разные. Что правильно для одного — не обязательно верно для другого. Есть разные субъективные системы ценностей, есть объективные различия жизненных ситуаций, так что любое «политическое решение» есть всегда навязывание кому-то чего-то против его воли. Заниматься политикой — значит вставать на сторону определенной группы и то, что соответствует ее желаниям, навязывать всем остальным, и не позабудем — навязывать, при случае, силой.

Вплоть до того, что в наши дни оппозиционерам приходится финансировать своими налогами всю ту пропаганду, которую ведут против них СМИ, школы и университеты. Политика — это всегда давление, которые вы оказываете на других граждан посредством государства. Но если государство политикой начинает заниматься само, преследуя цели, которые не всем подходят, оно злоупотребляет монополией на насилие, доверенной ему гражданами ради поддержания социального мира.

Четвертый болезненный вывод: Политика — не решение проблемы, а ее часть. Недостаточно поменять персонал. Единственный путь — существенное сокращение влияния политики.

Открытие пятое: «социальная рыночная экономика» потерпела крах.

Социальная рыночная экономика строится на постулате, что в принципе государство должно допускать свободный рынок, но вмешиваться в его работу, если результаты окажутся «социально нежелательными». А что «нежелательно», решает, естественно, правительство. Сторонники «социальной рыночной экономики» дают правительству карт бланш, право по собственному вкусу подправлять любые результаты рыночного хозяйствования. Дайте только государству право решать, оправдывают ли конкретные экономические обстоятельства его вмешательство, и постепенно не останется ни единого сектора, функционирующего по законам рынка. Тут уже не потребитель, но государство решает, что, в каком количестве и какого качества производить. Через некоторое время «социальная рыночная экономика» перестает отличаться от регулируемого планового хозяйства.

В современной Германии производственное предприятие, прежде чем разбираться с потребностями потребителя, должно сосредоточиться на исполнении 85000 предписаний в тексте 5300 законов и постановлений. Кто им не соответствует, тому производить воспрещается. Все в большей степени определяет государство, кого и на каких условиях следует брать на работу. Последствия — как в плановой экономике: товаров меньше, они становятся дороже и хуже. Вспомните хотя бы здравоохранение, образование, цены на электричество.

Пятый болезненный вывод: Между рыночной и плановой экономикой нет никакого «третьего пути». Бывает только, как сказал Роланд Баадер (Roland Baader) «Либо рынок, либо приказ».

Открытие шестое: Придется допускать системы, которые нам не нравятся.

При столь различных представлениях о ценностях и морали, столь разнообразных жизненных ситуациях, можно ли изобрести общественное устройство, что всем подходит? Вероятно, нет. Но общественное устройство, не зараженное политикой, возможно, позволит множеству людей жить в мире и свободе согласно личным убеждениям. Другим, возможно, придется по душе авторитарный режим или просто — оставить все как есть.

Вышеприведенные открытия демонстрируют, что разум и опыт — хорошая основа для создания общественного устройства, но в конечном итоге все делается методом проб и ошибок. Реальность слишком сложна для проектов кабинетных ученых, и те, что предлагаются сегодня — совершенно неудовлетворительны.

Выбрать наилучший можно только допустив альтернативные варианты, например, частные свободные города (нечто среднее между советским поселком при градообразующем предприятии и израильским кибуцем — прим. перев.) на добровольной основе. Вероятно, исходя из опыта последнего столетия, мало кто не согласится, что не стоит заталкивать человека в систему, которой он не хочет. Но почему нельзя экспериментировать добровольцам? Может быть, мы уверены, что все заранее знаем лучше других и всех стремимся взять под опеку?

Шестой болезненный вывод: Идеального государственного устройства, вероятно, не существует, но методом проб и ошибок можно выявить варианты, которые работают лучше. А для этого надо разрешить добровольные эксперименты, даже если они противоречат тому, что мы считаем хорошим и правильным.

Profile

kassandra_1984: (Default)
Kassandra_1984

January 2017

S M T W T F S
1234567
8910111213 14
15 161718192021
22232425262728
293031    

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 01:30 am
Powered by Dreamwidth Studios